https://mitzvatemet.com Каталог еврейских захоронений. Генеалогические проекты.

Ему не было места в соцреализме. Он создал Камерный театр, который обожали Шоу и Пикассо, но не уважал Сталин. Какое-то время ему позволяли работать, но потом обвинили в космополитизме, а театр закрыли. Режиссер Александр Таиров чуть не сошел с ума и почти сразу умер.

Саша Коренблит влюбился в театр еще подростком. Он бывал на спектаклях братьев Адельгейм — москвичей с еврейской кровью и европейским театральным образованием, которые объехали всю российскую провинцию с классическими постановками трагедий. Отец при этом всегда очень просил детей — Сашу, Лизу и Леню — получить «серьезное» образование. Но когда старший Саша перебрался в Киев учиться в гимназии, театр образовался у него дома: принявшая его тетка была актрисой местной труппы. В гимназии ставили спектакли, Саша всегда в них участвовал, взяв себе псевдоним Таиров — от арабского слова «таир», орел. Однако помня о просьбе отца, Саша выучился на юриста –сначала в Киеве, потом в Петербурге, адвокатуру заканчивал уже в Москве. Но именно театр стал его главным делом.

Его дебют на сцене состоялся летом 1904 года — он вышел на подмостки в Драматическом товариществе, исполнив роль Пети Трофимова в «Вишневом саде». В 1905 году он сделал крупный шаг — стал лютеранином, чтобы черта оседлости его больше не ограничивала. Начался новый этап — свободный, театральный: играл в театре Комиссаржевской в Петербурге, в составе разных трупп выходил на сцену в Киеве, Санкт-Петербурге, Риге и Симбирске. У Саши был свой стиль — максимально символичный, насыщенно трагический, по-настоящему театральный. Когда в передвижном театре Гайдебурова Таиров поставил свои первые спектакли — «Гамлета» и «Дядю Ваню», — актер окончательно стал режиссером. Обратной трансформации не предполагалось.

Таиров обосновался в Свободном театре Марджанова — свежем и дерзком, сочетающем драму с опереттой в противовес основательному и густому МХАТу Станиславского и Немировича-Данченко. Там молодой режиссер поставил две постановки — «Желтая кофта» Хазельтона-Фюрста и пантомиму «Покрывало Пьеретты» Шницлера. Ими он начал «театрализацию театра» — движение, которое должно было показать, что есть еще что-то, кроме скучной достоверности и приземленности классического стиля. В этом же театре он встретил Алису Коонен, бывшую актрису МХАТа и любимицу Станиславского — она блестяще сыграла в этих двух его новаторских спектаклях. Театр Марджанова прожил всего сезон, а союз режиссера и актрисы разлучила смерть — в лучших традициях драмы.

За плечами Таирова уже был опыт семейной жизни — брак с двоюродной сестрой Олей, студенткой физмата, с которой они были до удивления внешне похожи. Они влюбились друг в друга еще в юности, а отношения зарегистрировали в 1903 году. Довольно быстро родилась дочь Мура, или Мария. Только тихое семейное счастье режиссера не восхищало. Таиров слишком тянулся к женскому обществу и никогда не отказывал себе в удовольствии полюбоваться на искры в глазах очарованных им женщин.

С Коонен же они были склеены не страстью и не бытом — долгое время они принципиально вместе не жили, — а особым видением настоящего театра. Она ему помогала во всем. В 1914 году Таиров основал Камерный театр — такой, как ему было нужно. «Мы хотели иметь небольшую камерную аудиторию своих зрителей, таких же неудовлетворенных, беспокойных и ищущих, как мы», — писал Таиров. Под «мы» он подразумевал часть труппы распавшегося Свободного театра, включая свою новую любовь, 25-летнюю Коонен.

Камерный театр расположился в особняке на Тверском бульваре. Там располагался особняк братьев Паршиных, которые сдавали его для бухгалтерских курсов и воинского присутствия и были не против пересдать новым, более платежеспособным «жильцам». Нужна была пристройка к зданию, и ее начали делать. Денег у Таирова не было, но он их раздобыл. Премьера первой пьесы «Сакунтала» по драме древнеиндийского автора Калидасы состоялась в декабре 1914 года, но настоящую славу театру принес спектакль «Фамира Кифаред» по трагедии Иннокентия Анненского. Аудитория наращивалась, язык Камерного начали понимать. И тут театр выдворили из здания: хозяева решили пересдать помещения. Таиров, не сломленный обстоятельствами, продолжал ставить: за несколько дней до революции они представили новый спектакль «Саломея» по Оскару Уайльду на крошечных сценах. Театральный критик Николай Эфрос признавался, что это был «опыт огромной смелости»: «Так далеко театр еще не заходил». Но для Таирова понятия «далеко» не было: если искусство требовало — границ не было.

«Мы хотели сразу сказать расплодившемуся театральному обывателю, что мы не ищем его дружбы и не хотим его послеобеденных визитов», — хлестко писал режиссер позже. Мэтрам Камерный театр не понравился. Станиславский утверждал, что в таировщине «нового ничего нет», там только «рафинад и изощренность». Мейерхольд был уверен, что Таиров — «дилетант», а Камерный — творение совершенно «любительское». Вахтангов в критике Таирова не отставал: «У него есть чувство формы, правда, банальной и крикливой. Но ему недоступен дух человека — глубоко трагическое и глубоко комическое ему недоступно». Пока корифеи бухтели, Таиров продолжал делать дело — развивать свой «театр эмоционально-насыщенных форм».

Кто-то говорил: «Таиров — это его художники», потому что без новаторских декораций спектакли были бы не теми. Постановки оформляли легендарные братья Стенберги, Александра Экстер и Георгий Якулов. Все они вносили в театр Таирова свою смелую эстетику: «То его зал превращался в величественную аудиторию с амфитеатром, сияя белизной и светом, то балкон нависал чуть ли не над половиной зала». Такие трансформации на чужой сцене не обеспечишь. Уже в новой стране не без помощи Луначарского, который очень уважал талант Коонен и был давним знакомым Таирова, Камерному театру вернули его особняк. И не просто вернули, а расширили.

В первой половине 20-х годов случились первые зарубежные гастроли — и Европа сразу оказалась покорена. В Париж Таиров привез «Федру» Расина, заново переведенную Брюсовым. Дома все утверждали, что Коонен просто не справится с этой ролью — слишком молодая, без должного для этой роли жизненного опыта. В ситуации с Парижем дело осложнялось тем, что там была своя гениальная Федра, Сара Бернар, и перебить авторитет великой актрисы казалось невозможным. Эти сомнения Таирова только подогревали. Трагедия вышла суровой, тихой и глубокой, как настоящее человеческое горе. За день до приезда Камерного Сара Бернар умерла, а Алиса сыграла роль так, что стала ее настоящей преемницей — зал взорвался аплодисментами.

В Союз все вернулись уже грандиозными звездами и продолжили работать с новой силой. Таиров жил в театре в буквальном смысле — его комнаты были через лестницу от кабинета. Других он призывал к тому же — например, как-то запер в театре художника Якулова, чтобы он успел сделать все декорации. А когда одна из гримерш, жена Торстенсена, осталась в театре на ночь, чтобы переделать парик Алисы Коонен, великий Таиров расчувствовался и по-домашнему поил ее черным кофе. Внеурочная работа не воспринималась как жертва — это была просто жизнь.

Таиров выдавал спектакль за спектаклем в основном по пьесам зарубежных авторов: «Косматая обезьяна» О’Нила, «Святая Иоанна» Шоу и «Трехгрошовая опера» Брехта. Отечественные пьесы он тоже ставил, но они удавались не всегда. «Заговор равных» по пьесе Михаила Левидова, которую готовили к десятилетию Октября, сняли — это был первый спектакль, запрещенный по политическим мотивам. Картина трагического похмелья после революции была не нужна советской власти. Потом была постановка «Багрового острова» Булгакова — ей дали пожить полгода, а потом тоже сняли. «Камерный театр — чужой театр, не наш, буржуазный театр», — мимоходом обронил как-то Сталин. Это было в 1929 году, и с тех пор напряжение только накапливалось.

В 1936 году Таиров поставил лубочную оперу-буфф «Богатыри» на либретто Демьяна Бедного, который уже тогда из друзей Сталина перекочевал в категорию «морально разложившихся». Режиссера — уже заслуженного и народного артиста РСФСР — начали планомерно заглушать. В 1937-м в здание Камерного подселили Реалистический театр режиссера Охлопкова. Пришелец был учеником Мейерхольда, давнего оппонента Таирова, но оплеуху пришлось пережить. В 1940 году Таиров выпустил новую яркую постановку «Мадам Бовари» — она не дышала любовью к СССР, но и скандальной не была. Доверие могло вернуться, но началась война — и все поломала. Камерный театр эвакуировали сначала в казахский Балхаш, потом в Барнаул. В Москву театр вернулся в 1946 году — и все в городе было по-новому.

Власть круто ограничила постановки по произведениям иностранных авторов, а из «местного» Таирова почти ничего не вдохновляло. Он поставил «Старика» Горького, но этого было мало. Люди стали другими, и партия хотела другого. В 1949 году на волне борьбы с космополитизмом всех осенило: Таиров заигрывает перед Западом. Его настоящую фамилию вытащили на свет и поцокали языками, хотя свое еврейство он никогда не скрывал — в 1942 году даже стал членом Еврейского антифашистского комитета. Вдобавок его назвали формалистом, который «завел театр в тупик». Это был конец. В 1949 году Таирова отстранили от руководства Камерным театром, а потом театр закрыли. На последнем спектакле с Алисой Коонен пришлось опустить железный пожарный занавес — публика не хотела ее отпускать. Режиссеру и актрисе предложили перейти в Театр им. Вахтангова, но их там не ждали и настоящую работу не предлагали. Государство назначило им — еще вполне энергичным и способным на многое — пенсию. Очень издевательский жест.

После закрытия театра Таиров потерялся. Он заставлял Коонен «держать спину» и готовиться к вечерним спектаклям, пусть их и нет. Таиров ежедневно приходил в театр и допытывался у вахтеров, когда репетиция. Получив ответ: «Вы у нас больше не работаете», разворачивался и шел домой. Он бродил по Тверскому, пытался отыскать на тумбах афиши Камерного, но их не существовало — его переименовали в Московский драматический театр им. Пушкина. 25 сентября 1950 года Александр Таиров скоропостижно скончался в психиатрической клинике в филиале Кремлевской больницы. У него был рак мозга.

Александр и Алиса так и не расписались, но все это время жили вместе, с его законным браком на фоне. В год смерти Таирова умерла и его первая супруга Ольга. После смерти режиссера Алиса обивала пороги многих кабинетов, чтобы доказать, что именно она — вдова Таирова, пусть и гражданская. Фаина Раневская, которая в свое время служила в Камерном, помогала ей отстоять правду в судах. Алиса надеялась, что как вдова сможет добиться, чтобы квартира Таирова в здании театра стала его музеем. Не получилось, квартиру разбили.

Оригинал взят у:

Алексей С. Железно

Ганна Руденко

CEO CHESED SHEL EMET MITZVATEMET.COM

Get the Medium app

A button that says 'Download on the App Store', and if clicked it will lead you to the iOS App store
A button that says 'Get it on, Google Play', and if clicked it will lead you to the Google Play store